«Интернет — это уже что‑то базовое». Как блокировки бьют по подросткам
Подростков в России особенно раздражают происходящее с интернетом ограничения. По опросам среди старшеклассников 14–17 лет, почти половина респондентов признаются, что блокировки вызывают у них гнев, а часть — слезы. Для них интернет — это не дополнительная опция, а повседневный инструмент: общение, развлечения, учеба. Подростки из разных городов рассказывают, как изменились их жизни, когда в стране появились «белые списки», отключения мобильного интернета и закрытый доступ к ключевым международным сервисам.
Имена героев изменены из соображений безопасности.
Марина, 17 лет, Владимир: «Для базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении»
За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно из‑за того, что непонятно, какие сервисы отключат дальше. Раздражает, что решение принимают люди, для которых интернет не такой важный элемент жизни, как для нашего поколения. Вводя ограничения, они теряют в глазах молодежи доверие и авторитет.
Блокировки напрямую влияют на повседневность. Во время сообщений о воздушной опасности мобильный интернет на улице просто исчезает — ни с кем не связаться. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который работает без VPN, но на устройствах Apple такие приложения нередко отмечаются как небезопасные, и это пугает. Тем не менее я продолжаю им пользоваться: хотя бы так можно оставаться на связи на улице.
Приходится бесконечно включать и выключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, выключить ради VK, снова включить для YouTube. Это постоянное переключение очень раздражает. К тому же сами VPN периодически блокируют — приходится все время искать новые.
Замедление и ограничения YouTube тоже сильно ударили. Я на нем выросла, это мой основной источник информации. Когда YouTube начали тормозить, было ощущение, что у меня отбирают часть жизни. Но я продолжаю там смотреть видео и пользоваться телеграм‑каналами.
Музыкальные сервисы — отдельная история. Пропадают не только приложения, но и отдельные треки: из‑за законов многое исчезает, приходится искать аналоги в других сервисах. Раньше я слушала музыку через один крупный российский сервис, теперь переключаюсь на SoundCloud или придумываю способы оплатить зарубежные стриминги.
Иногда блокировки напрямую мешают учебе, особенно когда работают только «белые списки». Однажды у меня даже не открывался сайт с заданиями к ЕГЭ — просто потому, что он не попал в разрешенный перечень.
Очень болезненно восприняла блокировку популярной игры Roblox. Многие просто не понимали, как теперь туда зайти, а для меня это был важный способ социализации: там появились друзья. После блокировки мы вынужденно ушли общаться в мессенджер. И даже с VPN Roblox работает плохо.
При этом сказать, что меня полностью лишили доступа к информации, нельзя — в целом нужный контент я нахожу. Нет ощущения, что медиапространство стало замкнутым. Наоборот, в TikTok и Instagram стало больше взаимодействия с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент казался крайне замкнутым, то сейчас я вижу гораздо больше контента, например, из Франции и Нидерландов. Кажется, люди чаще ищут иностранные видео, и это подталкивает к диалогу.
Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Все используют сторонние сервисы и практически не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем общаться, если заблокируют все: доходило до фантазий про общение через Pinterest. Людям старшего возраста, кажется, проще просто переехать в доступный сервис, чем учиться обходить запреты.
Не думаю, что мое окружение готово участвовать в акциях против блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям — совсем другой уровень, слишком высок страх за безопасность. Пока это только разговоры, опасности почти не ощущается — но как только речь заходит о реальных шагах, становится страшно.
В школе нас пока не заставляют переходить в новый государственный мессенджер, но есть опасение, что это станет обязательным при поступлении в вуз. Я уже однажды устанавливала это приложение только ради результатов олимпиады: указала вымышленные данные, запретила доступ к контактам и сразу же удаляла. Если придется воспользоваться им снова, постараюсь максимально ограничить личную информацию. Вокруг этого сервиса много разговоров о слежке, и там не чувствуется безопасность.
Я надеюсь, что в будущем блокировки все‑таки снимут, но, судя по тому, что происходит сейчас, кажется, что дальше будет только сложнее. Постоянно говорят о новых ограничениях и о возможности полностью заблокировать VPN. Есть ощущение, что искать обходные пути станет труднее. Возможно, придется общаться через VK или обычные смс, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я уверена, что смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за мировыми событиями и окружать себя разными медиа, люблю познавательный контент. Думаю, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии: в журналистике есть много направлений, не связанных напрямую с политикой.
При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, но есть сильная привязанность к дому. Возможно, мысли о переезде появятся, только если начнется какой‑то глобальный конфликт или случится что‑то совсем серьезное. Сейчас таких планов нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но верю, что смогу к ней приспособиться — и для меня важно, что хотя бы сейчас у меня есть возможность об этом сказать.
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область: «Нас отрезают от внешнего мира»
Сейчас телеграм для меня — центр жизни: там новости, друзья, учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую полной оторванности от интернета, потому что все давно научились обходить блокировки — и школьники, и учителя, и родители. Это стало ежедневной рутиной. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока руки не дошли.
Тем не менее ограничения чувствуются постоянно. Чтобы просто послушать музыку на заблокированном SoundCloud, нужно сначала включить один сервер, потом другой. Потом вдруг нужно зайти в банковское приложение — и приходится полностью выключать VPN, потому что оно с ним не работает. В итоге день проходит в бесконечных переключениях.
С учебой тоже возникают сложности. В нашем городе почти ежедневно отключают мобильный интернет, и в такие моменты не открывается электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников у нас уже давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки в школьных чатах в телеграме, там же смотрим расписание. Но когда мессенджер начинает работать через раз, получить информацию становится почти невозможно, и плохая оценка может оказаться просто следствием того, что ты не знал задание.
Особенно абсурдными кажутся официальные объяснения блокировок. Говорят, что это делается ради борьбы с мошенниками и ради безопасности, но потом в новостях сообщают, что мошенники уже активно работают и в разрешенных сервисах. В итоге непонятно, в чем реальный смысл. Иногда представители местных властей прямо заявляют, что свободного интернета не будет, пока граждане «недостаточно стараются» ради власти или войны. Слышать это крайне неприятно.
С одной стороны, ко всему привыкаешь — через какое‑то время становится почти все равно. Но в другие моменты невероятно раздражает, что чтобы просто кому‑то написать или поиграть, нужно включить кучу всего: VPN, прокси и прочее.
По‑настоящему накрывает, когда понимаешь, что нас фактически отрезают от внешнего мира. У меня, например, был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас общаться с ним стало намного сложнее. В такие моменты это уже не про мелкие неудобства, а про изоляцию.
Про призывы выйти на акции против блокировок в марте я слышал, но участвовать не собирался. Кажется, многие просто испугались, поэтому ничего серьезного и не случилось. В моем окружении в основном подростки до 18 лет: они сидят в дискорде через обходы, играют, общаются, проводя время онлайн, и до политики им далеко. В целом доминирует ощущение, что все происходящее — «не про нас».
Дальнейшее будущее представляю туманно. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑то. Профессию выбираю скорее прагматично —, например, гидрометеорологию, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога: из‑за льгот и квот для родственников участников СВО конкурс может стать особенно жестким. После учебы хочу зарабатывать в бизнесе, вероятно, не по специальности, полагаясь на связи.
О переезде раньше размышлял, представлял США. Сейчас максимум рассматриваю Беларусь — проще и дешевле. Но в целом я бы остался в России: здесь язык, люди, знакомая среда. За границей тяжелее адаптироваться. Скорее всего, я решился бы уехать только при появлении персональных ограничений вроде статуса «иноагента».
За последний год в стране, на мой взгляд, стало хуже, и дальше всё, вероятно, будет жестче. Пока не произойдет серьезный перелом — «сверху» или «снизу» — ситуация вряд ли изменится. Люди вроде бы недовольны, обсуждают происходящее, но до действий дело не доходит. И это понятно: всем просто страшно.
Если представить, что полностью перестанут работать VPN и любые обходы, жизнь изменится радикально. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, кажется, и к этому со временем люди тоже как‑то привыкнут.
Елизавета, 16 лет, Москва: «Думаешь не об учебе, а о том, как добраться до нужной информации»
Телеграм и другие сервисы давно перестали быть чем‑то дополнительным — это повседневный минимум, без которого сложно прожить день. Особенно неприятно, когда, чтобы просто зайти в привычное приложение, приходится что‑то включать и переключать, особенно не дома.
Эмоционально все это прежде всего раздражает, но еще вызывает тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран, и когда они начинают спрашивать о ситуации в России и о проблемах с интернетом, становится странно от мысли, что где‑то люди даже не представляют, что такое VPN и почему его нужно включать ради каждого приложения.
За последний год стало заметно хуже, особенно когда начали отключать мобильный интернет на улице. Перестает работать не только отдельное приложение, а вообще всё: выходишь из дома — и остаешься без связи. На все теперь уходит гораздо больше времени. Мои обходы не всегда срабатывают с первого раза, приходится переключаться в VK или еще куда‑то, а часть моих друзей вообще не пользуется другими соцсетями, кроме телеграма. Стоит мне выйти из дома — и наша коммуникация сразу ломается.
VPN и прочие обходные решения тоже не всегда стабильны. Иногда есть буквально лишняя минутка что‑то сделать, начинаю подключаться — а оно не работает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.
При этом само подключение VPN уже превратилось в полностью автоматическое действие. У меня на телефоне это можно сделать в один тап — я почти не замечаю, как постоянно включаю и выключаю его. Для телеграма пользуюсь еще и прокси или разными серверами: сначала проверяю, какой из них работает, если не подключается — отключаю и иду включать VPN.
То же самое и с играми. Мы с подругой играли в Brawl Stars — ее тоже отключили. На айфоне я специально настроила DNS‑сервер: если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.
Блокировки особенно мешают учебе. На YouTube множество учебных видео, лекций, разборов задач. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому и часто ставлю лекции фоном. Делаю это обычно на планшете: там видео или грузятся бесконечно, или не открываются совсем. В итоге приходится думать не о том, что учишь, а о том, как технически добраться до нужной информации. На российских видеоплатформах нужных материалов просто нет.
Из развлечений я смотрю на YouTube блоги, в том числе тревел‑каналы, и люблю американский хоккей. Нормальных русскоязычных трансляций долго не было, приходилось смотреть записи. Сейчас появились энтузиасты, которые перехватывают иностранные трансляции и переводят комментарии на русский — так что смотреть стало чуть проще, пусть и с задержками.
Молодежь в обходах разбирается лучше взрослых, но все зависит от конкретного человека и мотивации. Людям старшего возраста порой сложно даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже о прокси и DNS. Моя мама, например, сама не хочет во все это погружаться: просит меня, и я ей ставлю VPN, показываю, что и как. Среди моих ровесников же уже почти все умеют обходить блокировки; кто‑то пишет скрипты и настраивает серверы сам, кто‑то спрашивает совет у друзей. Взрослые не всегда готовы так заморачиваться ради информации — если она им действительно нужна, они часто обращаются к детям.
Если однажды перестанет работать вообще всё, это будет как страшный сон. Я даже не представляю, как тогда общаться с некоторыми людьми. С кем‑то из соседних стран еще можно что‑то придумать, а как поддерживать связь, например, с друзьями из Англии — непонятно.
Станет ли позже обходить блокировки сложнее — сказать тяжело. С одной стороны, могут перекрыть еще больше, и технически будет труднее. С другой — наверняка появятся новые способы обхода. Еще недавно о массовом использовании прокси мало кто думал, а теперь они стали повседневностью. Важно лишь, чтобы всегда находились те, кто придумывает новые решения.
Про протесты против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мои друзья участвовать не хотели бы. Нам еще учиться, многим — потом жить здесь всю жизнь. Есть страх, что одно участие в акции может закрыть много возможностей. Особенно страшно, когда видишь истории сверстниц, которые после протестов вынуждены уезжать в другие страны и начинать всё с нуля. Семья, ответственность перед близкими — все это никуда не девается.
Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хочу закончить здесь. Мне бы хотелось пожить в другой стране — хотя пока сложно представить, как это будет. С детства интересуюсь языками и другими культурами, всегда хотелось узнать, как живут люди в других условиях.
Хотелось бы, чтобы в России решили проблему с доступом к интернету и в целом изменилась атмосфера. Люди не могут спокойно относиться к войне, особенно когда на фронт уходят их братья или отцы.
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург: «На уроках литературы ни одна онлайн‑книга не открывается»
То, что происходит с интернетом, кажется очень странным. Формально везде пишут, что отключения вызваны «внешними причинами», но по тому, какие именно ресурсы блокируются, ясно видно: цель в том, чтобы люди меньше говорили о проблемах. Бывают моменты, когда я сижу и думаю: «Мне 18 лет, я взрослею, и совершенно непонятно, как жить дальше. Неужели через несколько лет мы будем общаться голубями?» Потом я пытаюсь вернуться к мысли, что когда‑нибудь это всё закончится.
В быту блокировки ощущаются постоянно. Мне уже пришлось сменить множество VPN: один за другим перестают работать. Когда выходишь гулять и хочешь включить музыку, оказывается, что часть треков в российском сервисе просто исчезла. Чтобы послушать их, нужно включить VPN, открыть YouTube и держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей: каждый раз повторять этот путь просто лень.
С общением пока более‑менее. С некоторыми знакомыми мы перебрались в VK — я раньше почти им не пользовалась, как типичный зумер, которого «застал» только поздний период этой соцсети. Пришлось привыкать. Но сама платформа мне не слишком нравится: каждый раз, когда захожу, в ленте попадается странный и иногда жесткий контент, вплоть до роликов с насилием.
Учеба тоже страдает. Когда на уроках литературы мы пользуемся онлайн‑библиотеками, нередко ни одна книга не открывается — приходится идти в обычную библиотеку и искать печатные издания. Это сильно замедляет учебный процесс. Доступ к некоторым материалам стал гораздо сложнее.
Сильно просели онлайн‑занятия. Раньше преподаватели часто бесплатно проводили дополнительные занятия в телеграме. В какой‑то момент все рухнуло: уроки срывались, никто не понимал, через что теперь созваниваться. Каждый раз — новое приложение, очередной малоизвестный мессенджер, непонятно, что качать. В итоге у нас параллельно три чата: в телеграме, WhatsApp и VK. Чтобы просто спросить домашнее или уточнить, будет ли занятие, приходится искать, какой из каналов сейчас доступен.
Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда мне дали список профильной литературы, я почти ничего не смогла найти. Это зарубежные теоретики XX века — их нет ни в российских электронных библиотеках, ни в удобном онлайн‑доступе. Можно найти на маркетплейсах или досках объявлений, но по завышенным ценам. Недавно узнала, что из продажи могут убрать книги некоторых современных иностранных авторов, которых я как раз собиралась читать. В итоге постоянно сомневаешься, успеешь ли купить нужное издание, пока его не убрали.
В основном я провожу время на YouTube: смотрю комиков. Складывается ощущение, что у них сейчас только два пути: либо они получают клеймо «иноагента», либо уходят на отечественную видеоплатформу. Ее я принципиально не смотрю, и для меня те, кто туда ушел, фактически исчезли.
У моих ровесников с обходом блокировок обычно нет проблем. Кажется, что более младшие ребята справляются еще проще. Когда в 2022‑м заблокировали TikTok и пришлось ставить модифицированные версии приложения, я слышала, как школьники помладше спокойно все настраивали. Мы, в свою очередь, часто помогаем учителям: ставим им VPN, объясняем, что нажимать. Им все это дается тяжелее, нужно показывать буквально каждое действие.
У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, потом он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе: не могла открыть карты или написать родителям, пришлось спускаться в метро и искать Wi‑Fi. После этого я решилась на более радикальные шаги: меняла регион в App Store, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес, скачивала новые VPN. Они тоже держались недолго и «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями; пока работает, но серверы приходится менять постоянно.
Самое неприятное во всей этой истории — ощущение, что для базовых повседневных действий нужно быть постоянно настороже. Пару лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться в «кирпич» только из‑за того, что не удается подключиться. Тревожит мысль, что в какой‑то момент могут отключить вообще все.
Если VPN полностью перестанет работать, я просто не представляю, что делать. Контент, к которому я получаю доступ через него, занимает большую часть моей жизни — и это касается не только подростков. Это возможность общаться, понимать, как живут другие, что они думают, что происходит в мире. Без этого остаешься в крошечном замкнутом пространстве: дом, учеба — и больше ничего.
Если все‑таки произойдет полный «обруб», скорее всего, все перейдут в VK. Только бы обошлось без обязательного перехода в государственный мессенджер — это уже какая‑то конечная стадия.
В марте я слышала про протесты против блокировок. Преподавательница тогда советовала нам никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться просто как способ отследить, кто выйдет и кого стоит «отметить». В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и уже поэтому никто не готов к участию. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — из‑за соображений безопасности, хотя иногда такое желание появляется. При этом каждый день слышу вокруг недовольство, но кажется, что люди настолько привыкли к происходящему, что не верят в возможность что‑то изменить протестами.
Среди моих ровесников немало скепсиса и даже агрессии. Часто слышу фразы вроде «опять эти либералы» или упреки в излишней «осознанности» по западным меркам — и это говорят подростки. Я от этого впадаю в ступор и не понимаю: это влияние родителей или результат усталости и цинизма. Свою позицию считаю достаточно четкой: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда ввязываюсь в споры, но нечасто: у многих взгляды уже зацементированы, и аргументы, которые я слышу, кажутся мне очень слабыми. Грустно понимать, как легко людям навязывают установки, и как трудно потом увидеть, как все устроено на самом деле.
Думать о будущем очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь провела в одном городе, училась в одной школе, была в одном и том же кругу общения. Сейчас постоянно размышляю, стоит ли рисковать и уезжать. Обращаться к взрослым за советами почти бесполезно: они росли в другое время и сами не очень понимают, что можно посоветовать сейчас.
О учебе за границей думаю каждый день. Не только из‑за блокировок, а в целом из‑за чувства ограниченности: цензура фильмов и книг, объявление людей «иноагентами», отмены концертов. Постоянно ощущаешь, что тебе не дают доступ к полной картине, что‑то скрывают. При этом страшно представлять себя одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это лишь романтизированная картинка, и «хорошо» там только в воображении.
Помню, как в 2022 году я ругалась с людьми в чатах, очень тяжело переносила осознание происходящего. Тогда казалось, что никто не хочет войны — как и я. Сейчас, после множества разговоров, так уже не кажется. И вот это ощущение всё сильнее перевешивает то, что я люблю в этой стране.
Егор, 16 лет, Москва: «VPN отвалился — и домашнее задание застряло наполовину»
Тот факт, что приходится постоянно пользоваться VPN, уже не вызывает у меня сильных эмоций — это давно превратилось в обычную часть жизни. Но в повседневности это, конечно, мешает: VPN то не работает, то его нужно постоянно включать и выключать — иностранные сайты без него не открываются, а российские, наоборот, могут блокировать доступ, если он включен.
Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок не было, но мелкие истории случаются. Недавно я решал задание по информатике: отправил его в ChatGPT, получил часть ответа — и тут VPN отвалился, и бот не успел дослать код. Пришлось переходить в другую нейросеть, которая кое‑как работает без VPN. Бывает, что не удается связаться с репетитором, но иногда я этим даже пользуюсь: делаю вид, что телеграм не работает, и просто не выхожу на связь.
Помимо нейросетей и мессенджеров, мне постоянно нужен YouTube — и для учебы (разборы тем), и для сериалов, и для фильмов. Недавно пересматривал фильмы Marvel в хронологическом порядке. Иногда смотрю видео не на YouTube, а на «VK Видео» или нахожу их через поиск в браузере на других платформах. Иногда захожу в Instagram и TikTok. Читать люблю меньше, но если читаю, то по‑старинке на бумаге или в российских электронных библиотеках.
Из способов обхода пользуюсь только VPN. Один знакомый поставил себе приложение, которое позволяет пользоваться мессенджером без VPN, но сам я пока не пробовал.
Кажется, что блокировки в основном обходят молодые. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях и на платформах. Сейчас без VPN почти ни в один крупный зарубежный сервис и не зайдешь.
Прогнозировать будущее сложно. Недавно мелькала новость, что могут ослабить блокировку телеграма из‑за недовольства людей. При этом мне не кажется, что этот мессенджер как‑то особенно «дискредитирует» государственные ценности — но решения все равно принимают наверху.
Про митинги против блокировок я не слышал, и друзья, по‑моему, тоже. Даже если бы услышал, вряд ли пошел бы. Родители вряд ли отпустили бы, да и особого интереса к акциям я не испытываю. Плюс кажется странным выходить именно из‑за мессенджера, когда есть более серьезные темы. Хотя, возможно, когда‑то нужно с чего‑то начинать.
В целом политика мне никогда не была интересна. Я знаю, что многие говорят: если не интересуешься политикой в своей стране, это плохо, но мне по‑честному всегда было все равно. Видео, где политики спорят, кричат друг на друга, поливают водой и ругаются, я не понимаю. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей вроде жесткого тоталитаризма, но мне самому все это не близко. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию, и политика — моя самая слабая тема.
В будущем хочу заниматься бизнесом. Решил так еще в детстве, глядя на дедушку‑предпринимателя. Пока не особо разбирался, насколько сейчас тяжело с бизнесом в России: думаю, сильно зависит от ниши, где‑то конкуренция уже зашкаливает.
Блокировки по‑разному влияют на предпринимателей. Где‑то их эффект может быть даже позитивным: когда уходят крупные международные бренды и ограничения затрагивают популярные платформы, у местных компаний появляется окно возможностей. Другое дело, получится ли этим воспользоваться.
Для тех, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных сайтах и приложениях, ситуация, конечно, тяжелая. Жить с мыслью, что твой бизнес может рухнуть в любой момент из‑за новой блокировки, — очень тяжело.
Серьезно об эмиграции я не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, порой казалось, что в чем‑то эти города уступают Москве: у нас можно заказать что‑то даже глубокой ночью, а там нет. На мой взгляд, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. За рубежом другой менталитет, другие люди, а здесь я родился и вырос, здесь друзья и родственники, всё знакомо. И, как мне кажется, Москва просто очень красивая. Поэтому уезжать я не хотел бы.
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург: «Ощущение, что кто‑то вошел во вкус»
Политикой я начала интересоваться еще в 2021 году, во время митингов после ареста оппозиционного политика. Старший брат много рассказывал, объяснял, как устроены протесты и государство. Потом началась война, количество тяжелых и абсурдных новостей резко выросло, и я поняла: если буду продолжать следить за всем в прежнем режиме, просто разрушу себя изнутри. В тот период мне диагностировали тяжелую депрессию.
Я перестала тратить эмоции на каждое действие властей примерно два года назад. Тогда сильно перегорела и ушла в своеобразное «затворничество» в политическом плане.
Новые блокировки вызывают скорее нервный смех. Это ожидалось, но каждый раз выглядит как абсурд. Смотрю на происходящее с разочарованием и даже с некоторым презрением. Мне 17, я человек, который фактически вырос в интернете. Когда я пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть, и вся жизнь постепенно привязалась к приложениям и соцсетям, которые сейчас активно блокируют. Телеграм, YouTube — нормальных аналогов им нет. Заблокировали даже популярный международный сайт с шахматами — это ведь просто игра!
Последние годы телеграмом в моем окружении пользуются абсолютно все — в том числе родители и бабушка. Брат живет в Швейцарии, и раньше мы спокойно созванивались по мессенджерам, а теперь приходится искать обходы: качать прокси, модифицированные приложения, ставить DNS‑серверы. Они, конечно, тоже собирают данные, но всё равно кажутся безопаснее некоторых российских платформ.
Раньше я вообще не знала, что такое прокси или DNS, а сейчас это привычка, не требующая лишних мыслей. На ноутбуке у меня установлена программа, которая перенаправляет трафик YouTube и Discord в обход российских ограничений.
Блокировки мешают и в учебе, и в отдыхе. Раньше классный чат был в телеграме, теперь — в VK. С репетиторами мы привыкли общаться в Discord, но это стало почти невозможно, пришлось искать альтернативу. Zoom еще как‑то работает, а вот один из отечественных сервисов видеосвязи постоянно лагает, заниматься там почти нереально. Заблокировали популярный западный сервис для создания презентаций, и я долго не понимала, как теперь оформлять работы; сейчас перешла на Google Презентации.
Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента почти не смотрю. Утром иногда листаю TikTok, чтобы проснуться — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером могу включить ролик на YouTube — использую для этого специальную программу. Даже чтобы поиграть в Brawl Stars, нужен VPN.
Вообще, для моей возрастной группы умение обходить блокировки стало чем‑то само собой разумеющимся — как умение пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета недоступна. Родители тоже начинают разбираться, но для многих взрослых всё это слишком хлопотно, проще смириться с «урезанной» версией сети.
Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже сделанном. Слишком много еще остается незаблокированного «западного». Складывается впечатление, что все предпринимается не для защиты, а для того, чтобы причинить гражданам максимум дискомфорта. Не знаю, главная ли это цель, но выглядит именно так, словно кто‑то вошел во вкус.
Я слышала об анонимном движении, которое призывало протестовать против блокировок интернета в марте, но доверия к нему немного: говорили, что митинги согласованы, а потом выяснилось, что это не так. Зато на этом фоне другие активисты действительно попытались организовать согласованные акции — и это уже кажется важным шагом.
Мы с друзьями собирались пойти на акцию 29 марта, но в итоге началась путаница с датами и согласованием. В нашей стране вообще трудно поверить, что получится легально что‑то согласовать, но уже сам факт попыток — показатель. Если бы в определенный день было точно понятно, что все законно и безопасно, мы всерьез планировали бы участие.
Я сама придерживаюсь либеральных взглядов, и большинство моих друзей тоже. Это не только интерес к политике, сколько желание сделать хоть что‑то. Даже понимая, что один митинг ничего глобально не изменит, хочется хотя бы обозначить свою позицию.
Честно говоря, будущего в России я для себя не вижу. Я очень люблю нашу культуру и людей, но понимаю: если в ближайшее время ничего не изменится, выстроить устойчивую жизнь здесь не получится. Я не хочу жертвовать всей своей жизнью только из‑за любви к стране. Одна я ничего не изменю, а люди у нас, к сожалению, довольно пассивные — и это понятно, ведь риски огромные. Здесь митинги — не как в Европе.
Я планирую уехать на магистратуру в Европу, пожить там какое‑то время, а если в России ничего не изменится — возможно, остаться. Чтобы я захотела вернуться, должна смениться власть и хотя бы частично измениться политическая система. Полным тоталитаризмом происходящее я бы пока не назвала, но мы уверенно движемся в этом направлении.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться каждого слова. Не бояться обнять подругу на улице из‑за риска, что кто‑то увидит в этом «пропаганду» и начнет предъявлять претензии. Всё это очень бьет по психике, которая и так не в лучшем состоянии.
Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя именно сейчас нужно думать о будущем. Часто чувствую моральное отчаяние и отсутствие безопасности. Мысль о переезде упирается в реальные ограничения и страхи. При этом я очень надеюсь, что хоть что‑то начнет меняться, что люди начнут искать и читать достоверную информацию и перестанут полностью полагаться на официальную картину. Мне хочется этому способствовать — хотя бы тем, что я рассказываю о своем опыте и о том, как на нас влияют блокировки и репрессии.
