Война в Иране показала пределы влияния России и уязвимость стратегии Кремля

Война в Иране стала моментом истины для российской внешней политики и лично для Владимира Путина.

Российский президент оказался фактически незаметным участником иранского конфликта: его заявления звучали редко и не оказывали сколько‑нибудь заметного влияния на ход событий. Это наглядно демонстрирует реальное, а не декларируемое влияние Москвы – особенно на фоне агрессивной риторики наиболее активных представителей кремлёвского аппарата.

Ситуация вокруг Ирана закрепила новую реальность: несмотря на громкие заявления, Россия всё больше превращается в державу второго эшелона, которую внешние события формируют сильнее, чем она формирует их сама. Страна по‑прежнему остаётся опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где заключаются ключевые мировые сделки.

Спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев активно использует резкую риторику в адрес западных союзников на фоне напряжённых отношений с США, пытаясь позиционировать Москву как незаменимого участника переговоров по безопасности и войне в Украине.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах», а британского премьера Кейра Стармера и других европейских лидеров называл «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Заместитель председателя Совета безопасности Дмитрий Медведев продолжает ту же линию, но в ещё более грубой форме.

Смысл подобной риторики очевиден: пытаться льстить американскому одностороннему подходу, принижать роль Лондона, Парижа и Берлина и раздувать любые трещины внутри НАТО. Однако реальные показатели положения самой России выглядят гораздо менее впечатляюще.

Аналитики Центра Карнеги «Россия – Евразия» отмечают, что страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в затяжной и крайне дорогостоящей войне, последствия которой общество может никогда полностью не преодолеть. Институт исследований безопасности ЕС характеризует отношения с Китаем как глубоко асимметричные: у Пекина значительно больше возможностей для манёвра, а Москва выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО, как показал пример иранского кризиса, способны сказать «нет» даже Вашингтону, несмотря на раздражение президента США Дональда Трампа. Вряд ли Москва могла бы столь же свободно отказать Пекину в ключевых вопросах.

Европейская комиссия сообщает, что доля российского газа в импорте ЕС сократилась с 45% в начале войны до 12% в 2025 году. Принято решение о поэтапном полном отказе от оставшихся поставок, что резко ослабило главный энергетический рычаг давления Москвы на Европу, работавший десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на европейские столицы выглядят скорее проекцией собственных уязвимостей.

Официальная риторика пытается изображать слабость Британии, Франции и Германии, но факты говорят об обратном: именно Россия связана войной в Украине, ограничена в манёврах по отношению к Китаю и фактически исключена из энергетического будущего Европы. Громкие заявления здесь не подтверждают силу Кремля, а лишь подчеркивают уязвимости самой России.

Ключевой особенностью иранского кризиса стало то, что именно Пакистан сыграл решающую роль в достижении соглашения о прекращении огня и готовит новый раунд переговоров. Основные дипломатические контакты проходят через Исламабад, а не через Москву.

Россия не оказалась в центре этих усилий, даже когда её один из немногих оставшихся союзников на Ближнем Востоке столкнулся с экзистенциальным вопросом о своём будущем. Кремль в таком раскладе выглядит не незаменимой силой, а державой на обочине, не обладающей достаточным доверием и авторитетом, чтобы выступать кризисным медиатором.

В результате Москва фактически сведена к роли стороннего наблюдателя, заинтересованного, но не определяющего исход событий.

Когда появились сообщения о возможной передаче Россией разведданных иранским силам для ударов по американским целям, в Вашингтоне это вызвало лишь формальную реакцию: не потому, что информация считалась недостоверной, а потому, что она мало меняла ситуацию на земле. Подписанный в январе 2025 года договор о стратегическом партнёрстве Москвы и Тегерана также не стал пактом о взаимной обороне, что ясно показывает: ни одна из сторон не готова и не способна предоставить другой серьёзные гарантии безопасности.

Единственный заметный аргумент в пользу усиления позиций России в этой ситуации носит экономический, а не политико‑стратегический характер. Доходы бюджета выросли благодаря росту мировых цен на нефть после сбоев в поставках из Персидского залива и частичному смягчению американских санкций на российскую нефть, а не вследствие способности Москвы влиять на ход конфликта или управлять им.

До этого притока средств экспортные поступления резко снижались, дефицит бюджета становился политически чувствительным, а расчёты показывали: иранская война способна почти вдвое увеличить налоговые нефтяные доходы России в апреле – до примерно 9 миллиардов долларов. Для экономики это ощутимое, но ситуативное облегчение.

При этом подобная прибыль не является признаком глобального лидерства. Оппортунистическое использование чужих кризисов не равно наличию устойчивых рычагов влияния. Страна, выигрывающая от смены курса Вашингтона, сама не задаёт правила игры, а лишь временно оказывается в числе случайных бенефициаров. И подобная ситуация может столь же быстро развернуться в обратную сторону.

Куда более фундаментальной проблемой остаётся сужение поля для манёвра в отношениях с Китаем. Европейский институт исследований безопасности описывает «резкий разрыв в уровне зависимости», дающий Пекину «асимметричную стратегическую гибкость».

Китай при росте издержек способен относительно быстро перестроиться и переориентировать свою политику. Россия же имеет куда меньше вариантов, поскольку всё больше зависит от импорта китайских товаров и доступа к китайскому рынку, а также от экспорта подсанкционной нефти в КНР, который помогает финансировать войну в Украине.

Такое соотношение сил заметно отличается от устаревших клише об «антизападной оси». В этих отношениях Россия не равна Китаю: её манёвры жёстко ограничены, что делает её более стеснённым партнёром. Это, вероятнее всего, проявится и на фоне перенесённого на 14–15 мая визита Дональда Трампа в Китай, где для Пекина ключевым приоритетом остаются стабильные отношения именно с Вашингтоном – главным геополитическим соперником.

Стратегическое партнёрство с Москвой действительно важно для Китая, но остаётся вторичным по сравнению с управлением связями с США, влияющими на его базовые интересы: статус Тайваня, ситуацию в Индо‑Тихоокеанском регионе, мировую торговлю и инвестиции. Россия же, чьи ключевые внешние связи во многом определяются решениями Пекина, в такой конструкции явно не находится на вершине мирового порядка и действует под чужими ограничениями.

При всём этом у Москвы по‑прежнему остаются инструменты давления, пусть и не меняющие общую архитектуру системы. Россия способна усиливать гибридное давление на страны НАТО через кибератаки, вмешательство в политические процессы, экономическое принуждение и агрессивную риторику, включая более открытые намёки на возможность ядерной эскалации.

Она может пытаться нарастить военное давление в Украине в период нового наступления и дипломатического тупика, активнее применяя новейшие виды вооружений, такие как гиперзвуковые комплексы «Орешник». Москва также в состоянии углублять скрытую поддержку Тегерана в ходе войны, повышая издержки Вашингтона, хотя это одновременно создаёт риск сорвать любой прогресс в отношениях с администрацией Трампа по украинскому вопросу и санкционному режиму.

Эти шаги представляют собой серьёзные угрозы, но по сути являются тактикой «спойлера» – игрока, способного мешать, но не диктовать политическую повестку и не достигать желаемых целей за счёт подавляющего экономического или военного превосходства.

У Путина действительно остаются определённые карты, однако это скорее арсенал участника с объективно слабой позицией, вынужденного полагаться на блеф и эскалацию рисков, а не на возможность определять правила самой игры.

На фоне геополитического давления война в Украине и санкции продолжают оказывать серьёзное влияние на российский топливно‑энергетический комплекс. Масштабные удары украинских беспилотников по нефтяной инфраструктуре привели к рекордному падению добычи нефти: по оценкам, в апреле производство сократилось на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если же сравнивать с уровнем конца 2025 года, снижение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки. Это создаёт дополнительные бюджетные риски и усиливает зависимость от благоприятной внешней конъюнктуры на сырьевых рынках.

Параллельно обсуждаются новые ограничения для россиян, участвовавших в войне против Украины. В структурах Евросоюза рассматривается инициатива о возможном запрете на въезд в страны объединения для лиц, принимавших участие в боевых действиях на стороне России. Соответствующие предложения планируется вынести на заседание Европейского совета, которое должно пройти в июне.