Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для послевоенного перехода

Военное время не отменяет и не «замораживает» экономические проблемы. Даже после прекращения боевых действий ключевые вызовы останутся и будут определять повестку любой власти, которая серьезно возьмется за перемены.

Прежде чем говорить о масштабах ущерба и возможностях восстановления, важно определить оптику. Экономическое наследие войны можно описывать через макростатистику или отраслевые показатели, но куда важнее понять, как все это отразится на жизни обычного человека и на сценариях политического перехода. Именно массовое повседневное восприятие станет решающим фактором для любой послевоенной модели.

Наследство войны противоречиво. Военные действия уничтожают ресурсы и институты, но одновременно создают вынужденные механизмы адаптации, которые при иных политических условиях могут стать опорой для перехода к мирной экономике. Речь не о поиске «плюсов» в катастрофе, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и с ограниченным, но реальным потенциалом.

К 2021 году Россию нельзя было описывать лишь как сырьевую экономику. Несырьевой неэнергетический экспорт достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% совокупного экспорта. В его структуре были металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реальный диверсифицированный сектор, формировавшийся годами и обеспечивавший не только доходы, но и технологии, и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Военные действия нанесли по этому сектору самый сильный удар. По имеющимся данным, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пикового довоенного уровня. Особенно сильно просел высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались примерно на 43% ниже, чем в 2021‑м. Для сложной продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки фактически закрылись.

Санкционные ограничения заблокировали доступ к технологиям, без которых обрабатывающие отрасли не могут оставаться конкурентоспособными. В результате именно та часть экономики, которая давала шанс на диверсификацию, попала под максимальное давление. Нефтегазовый экспорт, напротив, относительно удержался за счет перенаправления потоков. Зависимость от сырья, с которой пытались бороться десятилетиями, стала еще более жесткой — уже в условиях потери значимой части рынков для несырьевых товаров.

К этому добавляются структурные искажения, возникшие задолго до 2022 года. Россия уже тогда входила в число стран с одной из наибольших концентраций частного богатства и высоким уровнем имущественного неравенства. Два десятилетия жесткой бюджетной политики при всей ее макростабилизационной логике обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры большинства регионов: жилой фонд, дороги, коммунальные сети, социальная сфера накапливали износ.

Параллельно шла централизация финансов: регионы лишались налоговой базы и самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов. Это не только политический, но и экономический изъян: местное управление без ресурсов и полномочий не может создавать нормальные условия для бизнеса и устойчивого развития территорий.

Институциональная среда деградировала поступательно. Судебная система все хуже защищала договоры и собственность от произвольного вмешательства государства, антимонопольные нормы применялись избирательно. В такой среде бизнес видит постоянно меняющиеся правила, задаваемые силовыми структурами, и отвечает уходом в короткие горизонты, офшоры и серую зону вместо долгосрочных инвестиций.

Война усугубила старые деформации и запустила новые процессы. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — вытеснение государственными расходами, административным произволом и ростом фискальной нагрузки, с другой — разрушение рыночной конкуренции.

Малый бизнес в первые месяцы получил новые ниши после ухода иностранных компаний и на волне спроса на обход санкций. Но к концу 2024 года стало ясно, что высокие цены, дорогой кредит и невозможность сколько‑нибудь уверенного планирования сводят эти преимущества на нет. С 2026 года был резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — по сути, это сигнал, что пространство для малого предпринимательства сужается.

Отдельной проблемой стали макроэкономические дисбалансы, накопленные в ходе резкого наращивания государственных расходов по военным статьям. Бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил формальный рост ВВП, но он почти не сопровождался сопоставимым увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую Центробанк пытается сдержать исключительно монетарными инструментами, не влияя на ключевой источник ценового давления. Жесткая ключевая ставка душит кредитование гражданских отраслей, но почти не затрагивает военные расходы. С 2025 года рост концентрируется в секторах, связанных с оборонным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот разрыв сам по себе не исчезнет — его придется целенаправленно сокращать.

Официальный уровень безработицы сегодня рекордно низок, но за этим стоит гораздо более напряженная картина. В оборонном комплексе занято около 3,5–4,5 млн человек — до пятой части всех рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно перешли примерно 600–700 тыс. работников. Зарплаты в военном секторе существенно выше, чем в большинстве гражданских отраслей, и предприятия мирного профиля просто не могут конкурировать за инженерные и технические кадры. В результате значительная часть потенциала инноваций уходит на выпуск продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

При этом оборонка — не вся экономика и не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но оборонный сектор де‑факто стал главным драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на него могло приходиться до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что единственный растущий сегмент производит то, что не формирует ни долгосрочных активов, ни технологической базы для гражданского применения.

Дополнительный удар по рынку труда нанесла эмиграция, унесшая наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы.

В переходный период рынок труда столкнется с парадоксом: в перспективных гражданских секторах будет не хватать квалифицированных специалистов, а в оборонке и связанных с ней производствах возникнет избыток занятых. Сам по себе этот переток не произойдет: работник оборонного завода в депрессивном городе не становится востребованным гражданским специалистом «по одному щелчку».

Демографический кризис не родился из войны, но был резко обострен. Уже существовали тренды старения населения, низкой рождаемости и сжатия трудоспособной группы. Военные действия превратили долгосрочный управляемый вызов в острую проблему: потери и ранения среди мужчин трудоспособного возраста, отъезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Для преодоления демографических последствий потребуются долгие программы переобучения, региональная политика и поддержка семей, а их эффект растянут на десятилетия.

Отдельный вопрос — будущее оборонного комплекса в случае перемирия без смены политического курса. Военные расходы в этом сценарии, вероятно, чуть сократятся, но останутся высокими из‑за логики поддержания «боеготовности» на фоне нерешенного конфликта и углубляющейся глобальной гонки вооружений. Экономика в значительной мере сохранит милитаризованный характер, а прекращение огня лишь слегка снизит остроту дисбалансов, не устраняя их причин.

Уже сейчас заметны черты смены экономической модели. Расширяется административное вмешательство в ценообразование и распределение ресурсов, гражданские отрасли подчиняются военным приоритетам, усиливается государственный контроль над частным сектором. Шаг за шагом вырисовывается де‑факто мобилизационная экономика, складывающаяся не через один указ, а через повседневные решения чиновников, которые в условиях дефицита ресурсов решают спущенные сверху задачи «вручную».

По мере накопления таких изменений обращение вспять становится все более затруднительным — как после первой советской индустриализации и коллективизации было крайне сложно вернуться к рыночным механизмам эпохи НЭПа.

Еще одно измерение — технологическое. Пока в России ресурсы сжигались войной и рушились рыночные институты, мир пережил смену базовой логики развития. Искусственный интеллект стал инфраструктурным инструментом для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика в десятках стран уже дешевле традиционной. Автоматизация делает выгодным то, что еще десять лет назад казалось нерентабельным.

Это не набор модных трендов, а изменение реальности, которое можно по‑настоящему понять только через участие в ней — через собственный опыт, ошибки адаптации и формирование новых интуиций. Россия этот опыт в значительной степени пропустила, не потому что не читала доклады, а потому что не включалась в практику.

Отсюда следует важный вывод. Технологическое отставание — это не только нехватка оборудования и компетенций, закрываемая импортом и переобучением. Это еще и культурно‑когнитивный разрыв: люди, действующие в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — часть повседневной практики, принимают решения иначе, чем те, для кого все это абстракция.

Преобразования в России только начнутся, а глобальные правила игры уже изменились. «Вернуться к норме» невозможно не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама «норма» стала иной. Отсюда — ключевая роль инвестиций в человеческий капитал и работы с диаспорой: без людей, которые изнутри понимают новую реальность, никакой набор формально правильных решений не даст устойчивого эффекта.

Несмотря на тяжесть последствий, сценарий позитивного выхода существует. Нельзя ограничиваться лишь перечислением проблем: важно увидеть, что может стать основой для восстановления. Главный источник будущего «мирного дивиденда» — не то, что возникло за время войны, а то, что станет возможным после ее окончания и изменения приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, смягчение монетарной политики.

Одновременно четыре года вынужденной адаптации сформировали несколько потенциальных точек роста. Важно понимать: это не готовые ресурсы, а условный потенциал, который реализуется только при появлении необходимых институтов.

1. Дорогой труд. Война резко ускорила формирование дефицита рабочей силы и рост зарплат. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонку сделали человеческий ресурс редким и дорогим. Это не подарок, а жесткое ограничение. Но высокая стоимость труда — мощный стимул к автоматизации и модернизации: когда нанимать дополнительных работников слишком дорого, бизнес вынужден инвестировать в производительность. Этот механизм сработает лишь при условии доступа к технологиям и оборудованию; иначе дорогой труд обернется стагфляцией — ростом издержек без роста эффективности.

2. Капитал, запертый внутри страны. Санкции затруднили вывод активов за рубеж, и значительная часть капитала фактически «застряла» в юрисдикции РФ. При появлении реальной защиты собственности эти средства могут стать базой для долгосрочных внутренних инвестиций. Без правовых гарантий владельцы предпочитают защитные активы — недвижимость, наличную валюту, спекулятивные инструменты. Вынужденная локализация превращается в ресурс развития только там, где собственник уверен, что его активы не будут произвольно изъяты.

3. Развитие локальных производственных цепочек. Под давлением санкций крупные компании были вынуждены искать отечественных поставщиков, где раньше опирались почти исключительно на импорт. В нескольких отраслях началась целенаправленная работа по формированию новых производственных цепочек внутри страны — с косвенной поддержкой малого и среднего бизнеса. Так появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Но без конкуренции и прозрачных правил эти локальные поставщики легко могут превратиться в новых монополистов под административной защитой.

4. Новое отношение к государственным инвестициям. На протяжении многих лет любая дискуссия о промышленной политике, масштабных инфраструктурных проектах или вложениях бюджета в человеческий капитал упиралась в жесткий идеологический барьер: «государство не должно вмешиваться, резервы важнее расходов». Этот подход частично был оправдан как защита от разбрасывания и коррупции, но одновременно блокировал и полезные для развития проекты.

Военное время фактически сняло этот барьер, пусть и в самой жесткой форме. Появилось пространство для обсуждения целевых государственных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. При этом важно различать государство как инвестора развития и государство как гипертрофированного собственника и регулятора. Экспансия чиновничьего контроля требует ограничения, но необходимость разумной фискальной дисциплины не отменяет потребности в инвестициях на реалистичном горизонте нескольких лет.

5. Расширенная география деловых контактов. В условиях ограничений по отношению к западным странам российский бизнес был вынужден активнее работать с Центральной Азией, Ближним Востоком, Юго‑Восточной Азией, Латинской Америкой. Это не стратегическое достижение, а вынужденная адаптация, но она создала реальные связи между компаниями и людьми. При смене политических приоритетов эта сеть контактов может стать основой для более равноправного сотрудничества, а не только для схемы «сырье по скидке — импорт по завышенным ценам».

При этом восстановление нормальных отношений с развитыми экономиками все равно останется ключевым условием глубокой технологической модернизации и диверсификации.

Все перечисленные точки опоры работают только в связке и не запускаются автоматически. Каждой необходим комплекс правовых, институциональных и политических условий. И у каждой есть риск превратиться в свою противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, «запертый» капитал без гарантий — в мертвые активы, локализация без конкуренции — в новую монополию, активное государство без контроля — в очередной источник ренты. Недостаточно просто «дождаться мира» и надеяться, что рынок сам все исправит. Нужна продуманная политика перехода.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический исход реформ определит не узкий круг элит и не мотивированные меньшинства, а массовый «средний» слой — домохозяйства, для которых критичны стабильные цены, наличие работы и предсказуемость повседневной жизни. Эти люди не руководствуются ярко выраженной идеологией, но остро реагируют на любые серьезные потрясения. Именно они формируют основу повседневной легитимности любой власти.

Чтобы понять риски и возможности транзита, важно точнее определить, кого можно считать бенефициарами военной экономики — в широком, а не узком смысле. Речь не о тех, кто был напрямую заинтересован в продолжении боевых действий и зарабатывал на них, а о социальных группах, чье благосостояние и занятость в значительной мере оказались связаны с милитаризацией.

Семьи контрактников. Их доходы прямо зависят от военных выплат и надбавок. С окончанием военных действий эти поступления сократятся быстро и ощутимо. По оценкам, речь идет о благосостоянии порядка 5–5,5 млн человек с учетом членов семей.

Работники оборонной промышленности и смежных отраслей. В этом секторе заняты около 3,5–4,5 млн человек, а с семьями — до 10–12 млн. Они зависят от госзаказа, но обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при продуманной конверсии могут стать ценным ресурсом для гражданской экономики.

Бизнес, выигравший от ухода иностранных компаний. Часть производственных предприятий гражданского сектора получила новые ниши после сворачивания деятельности зарубежных брендов и ограничения импорта. Сюда же можно отнести бизнес во внутреннем туризме и общепите, чей спрос вырос на фоне внешней изоляции. Корректнее говорить о вынужденной адаптации, чем о «выгодополучателях войны»: эти компании закрывали реальный спрос, сохраняя занятость и накапливая компетенции, которые могут пригодиться и в мирное время.

Участники параллельной логистики и обходных схем. Еще одна особая группа — предприниматели, выстроившие за годы ограничений сложные маршруты поставок и сервисы по обходу барьеров. Здесь уместна параллель с 1990‑ми годами, когда развился челночный бизнес и масштабные системы бартерных расчетов. Это сфера высокой прибыли и высоких рисков, часто в серой зоне. В более прозрачной и предсказуемой среде подобные навыки могут быть перенаправлены на легальный бизнес и развитие торговли, как это происходило с легализацией частного предпринимательства в начале 2000‑х.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но с учетом членов семей совокупно во всех перечисленных категориях может быть не менее 30–35 млн человек.

Отсюда главный политэкономический риск транзита: если для большинства этот период станет временем падения доходов, ускорения инфляции и ощущения хаоса, демократические изменения могут быть восприняты как порядок, давший свобод больше активному меньшинству, а остальным — лишь нестабильность и обеднение. Именно так для многих выглядят 1990‑е годы, и именно эта травма подпитывает запрос на «жесткий порядок».

Это не означает, что ради сохранения лояльности перечисленных групп нужно отказываться от реформ. Но сами реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, с их страхами и ожиданиями. У разных «бенефициаров» военной экономики — разные риски и интересы, и экономическая политика должна уметь работать с этим разнообразием.